По улице шли трое. Весь день передавалось из уст в уста: «Снова началось! Снова началось!» И вот теперь они шли по улице – трое высоких подростков. Быстро и спокойно они прошли свободную Третью авеню и Лексингтон-авеню, насторожились, выйдя на Парк-авеню, свернули под железнодорожную арку и ворвались на эту улицу, как взрыв ручной гранаты. Армейские башмаки выбивали по асфальту беспорядочную дробь, в которой таился свой ритм, кулаки были сжаты. Все трое уже не могли сдержать возбуждения, свирепой, долго накапливавшейся ярости. Самый высокий вытащил нож, в сумраке блеснуло лезвие, и вот уже в безмолвной пантомиме блестят три нежа, девушка крикнула по-испански «Mira! Cuidado!».

– Это один из них, – сказал голос, а другой крикнул:

– Бей его!

Мальчик повернул к ним ничего не выражавшее лицо. Сверкнув, лезвие вонзилось и снизу вверх располосовало мышцы живота. Тут же опустились остальные ножи, рубя и кромсая до тех пор, пока мальчик не упал, как окруженный убийцами Цезарь. Кровь брызнула по тротуару, как первые капли дождя. С противоположной стороны улицы к незваным пришельцам бросились четыре других подростка.

– Беги! – крикнул чей-то голос. Все трое бросились бежать, нырнули под арку, выскочили на Парк-авеню, помчались изо всех сил, и тут хлынул дождь.

Дождь безжалостно барабанил по распростертому телу у крыльца, растворяя густую красную кровь, струившуюся из вспоротого живота, смывая ее в канаву.

Мальчик умер прежде, чем патрульная полицейская машина забрала его убийц всего в четырех кварталах от места, где он лежал.

Лейтенант сыскной полиции Ричард Ганнисон был высоким тощим человеком с прямыми светлыми волосами и аспидно-серыми глазами. В юности он весь был покрыт прыщами, и кожа на его лице была вся словно изрыта. Из-за этого он не мог теперь бриться без того, чтобы не порезаться. Многочисленные шрамы на щеках и подбородке придавали ему сходство с тощим немецким студентом-дуэлянтом.